Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

 

«Слово» и эстетические представления его времени. Страница 4


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13

Если мысль животных не может сама летать и охватывать огромные пространства, то зато сами животные, как и растения, служат символами тех или иных мировых явлений — явлений мирового значения или мировых размеров. И именно этому посвящен другой замечательный памятник монументально-исторической стилистической формации — «Физиолог» и вся «физиологическая сага» средневековья (под последней я разумею средневековые повествования о том или ином символическом значении животных, птиц, рыб, растений, драгоценных камней).

В связи со свойством мысли перелетать на объект мысли на далекие расстояния, следует, как мне представляется, понимать и следующий текст обращения Святослава к Всеволоду Суздальскому в его «золотом слове»: «Великый княже Всеволоде! Не мыслию ти прелетeти издалеча, отня злата стола поблюсти?» Переводится это обычно так: «Великий князь Всеволод! Не помыслишь ли ты прилететь издалека, отцовский золотой престол поберечь?» Сам Всеволод был князем в Суздале, а его отец Юрий Долгорукий был князем киевским. Но смысл этой фразы не в том, чтобы Всеволод явился на юге в Киеве беречь его военной силой. Такой призыв со стороны киевского князя Святослава был бы опасен для него самого на киевском столе. Предложение гораздо более нейтрально: «Не перелетишь ли ты мыслию (не помыслишь ли ты) поберечь киевский стол, киевское княжество». Киевский Святослав призывает Всеволода подумать о Киеве.

«Не мыслию ти прелетeти» не может означать «не помыслишь ли ты». Мысль в данном случае явное существительное, а не глагол.

Полет мысли неоднократно подразумевается в «Слове». Например, в обращении к Роману и Мстиславу говорится: «храбрая мысль носить вашъ умъ на дeло. Высоко плаваеши на дeло въ буести, яко соколъ на вeтрехъ ширяяся, хотя птицю въ буйствe одолeти». Храбрая мысль способна не только сама носиться, но и «носить умъ на дeло». Различие между мыслью и умом состоит, очевидно, в том, что ум объединяет в себе все мысли, представляет собой как бы субстанцию мыслей.

В связи с вопросом о «мысли», которая, по «Слову», способна переноситься сама, в своей субстанции, по предметам, которыми она занята, возникает и вопрос о «древе», по которому мысль Бояна растекается. Что это за «древо»? Почему именно по древу, а не по какому-либо другому объекту? Тут следует обратить внимание на то, что «дерево», «древо» в «Слове» упоминается не один раз, причем в таких обстоятельствах, когда мы были бы вправе ожидать множественное число скорее, чем единственное.

Вот эти древеса, упоминаемые всегда в единственном числе: «Боянъ бо вeщий, аще кому хотяше пeснь творити, то растeкашется мыслию по древу, сeрымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы». Все мировое пространство, по которому передвигается мысль Бояна, делится, следовательно, на три сферы: землю, древо и подоблачье — облака (в множественном числе). Древо занимает промежуточное положение между землей и облаками. Это, конечно, не случайно: автор «Слова» очень точен в последовательности своих перечислений. Но почему все-таки не по деревьям, а по одному «древу»?

В следующем примере это «древо», по которому «растекается» Боян, получает некоторое определение, близкое к первому примеру: «О Бояне, соловию старого времени! а бы ты сиа плъкы ущекоталъ, скача, славию, по мыслену древу, летая умомъ подъ облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы». Здесь снова Боян «свивает славу». Здесь снова мысль, песнь, слава Бояна движется в трех сферах пространства: верхнем, нижнем и среднем. Это последнее снова определено как древо в единственном числе и имеет очень важный эпитет «мысленное». Что такое «мысленное древо», пытались толковать в литературе о «Слове» очень многие. Это и древо религиозных представлений, и древо метафорическое. Одним словом, какое-то необыкновенное. Единственное, с чем никак нельзя согласиться, что «мыслену» надо исправлять на «мысию» и древо, следовательно, считать реальным. «Мысь», то есть «мышь», выпадает из обычных ассоциаций «Слова» со звериным миром. Творчество Бояна может быть сравнено с полетом орла, сокола, пением соловья и полетом лебедей, но не со скоком мышей (тем более, что сказать о мыши, что она «скачет», вообще невозможно). Удовлетворимся тем, что древо это какое-то необыкновенное. Далее в «Слове» говорится: «дивъ кличетъ връху древа, велитъ послушати земли незнаемe, Влъзe, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебe, Тьмутороканьскыи блъванъ». Клич дива слышен необыкновенно далеко: одновременно в различных странах, окружающих Русь. Если клич необыкновенен, то закрадывается мысль, что и древо не совсем обыкновенно — высокое по крайней мере. И опять-таки оно в единственном числе. Подчеркнуто, что див кличет на верху древа. Поскольку говорится, что див кличет на вершине древа, логично было бы упомянуть (хотя эта логика и не совсем обязательна) — где находится это древо, какое оно. Но оно не определяется — как всем известное.

Третье упоминание древа опять-таки в критической ситуации: русичи потерпели поражение: «Ту пиръ докончаша храбрии русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую. Ничить трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось». Трава упомянута здесь в собирательном смысле, трава как символ покрова всей земли (она также не раз упоминается в «Слове»), но почему «древо», а не «древеса». Снова возникает подозрение, что в «Слове» имеется в виду одно какое-то определенное «древо». В текстах мне не удалось найти образа склоняющихся от горя деревьев, но в композиции «Смертного благовещения Богоматери» деревья склоняются пред Богоматерью в горе и благоговении. Но склоняется обычно несколько деревьев, а не одно. Снова о дереве в единственном числе говорится в аналогичной, горестной ситуации (в связи со смертью юноши Ростислава): «Уныша цвeты жалобою, и древо с тугою къ земли прeклонилось». Перед этой последней цитатой еще раз упоминается «древо», но единственное число его более оправдано: некое зеленое дерево укрывало Игоря во время его бегства: «О Донче! не мало ти величия, лелeявшу князя на влънахъ, стлавшу ему зелeну траву на своихъ сребреныхъ брезeхъ, одeвавшу его теплыми мъглами подъ сeнию зелену древу». Древо здесь, очевидно, вполне обычное. Если же в остальных, приведенных нами примерах, «древо» — единственное собирательное, то обращает на себя внимание то, что ни в приводимых примерах в «Словаре-справочнике „Слова о полку Игореве“» В. Л. Виноградовой, ни в «Материалах» И. И. Срезневского этого единственного собирательного в отношении «древа» не приведено. «Древо» «Слова о полку Игореве» остается загадкой. По-видимому, все же правы А. Н. Майков («„Слово о полку Игореве“. Несколько предварительных замечаний об этом памятнике» — «Заря», 1870, январь, с. 127) и А. А. Потебня («Малорусская народная песня по списку XVI в.» — В кн.: «Слово о полку Игореве». Текст и примечания. Изд. 2-е. Харьков, с. 229), что в «Слове» в некоторых случаях упоминается языческое дерево жизни, притом неизменно сочувствующее русским. О языческом древе жизни имеется большая этнографическая и археологическая литература, которую здесь не упоминаю1.

Монументализм XI—XIII вв. имеет одну резко своеобразную особенность, отличающую его от наших представлений о монументальном.


1 См.: Афанасьев А. А. «Древо жизни и лесные духи». — В кн.: Афанасьев А. А. Древо жизни. М., 1982, с. 214—227.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".