Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

Поиск       Главная > Дополнительные материалы > Литература > Слово о полку Игореве — памятник XII века > Н.К. Гудзий > «Слово о полку Игореве» в исследовании Н.К. Гудзия. Часть 15
 

По поводу ревизии подлинности «Слова о полку Игореве». Страница 15


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17

Таковы основные признаки, которыми, по мнению Мазона, должен был характеризоваться предполагаемый им подделыватель «Слова». Перебирая ряд имен, с которыми можно было бы связать подделку, Мазон отводит имена Чулкова, Михаила Попова, Левшина, Кострова, молодого Карамзина и Болтина, умершего в 1792 г., как не обладавших теми признаками, какими должен был обладать автор воображаемой Мазоном подделки. В итоге такого исключения остаются имена Мусина-Пушкина и его сотрудников по изданию и комментированию текста «Слова», А. Ф. Малиновского и Н. Н. Бантыша-Каменского. «Не был ли один из трех автором подделки?» — спрашивает Мазон.

Но Мусин-Пушкин не был настолько эрудирован в древних текстах, чтобы сочинять подделку. Этот аристократ-патриот, увлеченный, по словам Мазона, крупными победами в царствование Екатерины, был скорее благородной жертвой обмана, чем мистификатором. Самое большое — его можно рассматривать как бессознательного вдохновителя мистификации и потому несущего за нее главную ответственность. Дважды подогретый «мнимыми» находками, как продолжает думать Мазон, он дважды поддержал эти находки. «Это в нем, — пишет Мазон, — нашло себе покровителя открытие фальшивой надписи на Тьмутараканском камне в 1792 году, которую он явил ученому миру в 1794 году; это ему в 1795 году досталась рукопись „Слова о полку Игореве“, где упоминание о Тьмутаракани, несколько раз повторенное, как это импонировало патриотическим чувствам владельца рукописи. Хитрый казак, гетман Головатый, первый, в 1792 году, возбудил в нем легковерное воодушевление; неизвестный, в 1795 году, дал новый толчок для такого воодушевления, и „Слово о полку Игореве“ намного обогнало по своей смелости тьмутараканскую надпись»1.

Нельзя утверждать, по мысли Мазона, что неизвестный автор «Слова» с самого начала хотел мистифицировать своих читателей.

Намерение воспеть своего героя «старыми словесы», о чем он говорит во вступлении к поэме, скорее склоняет нас к предположению, что он писал свое произведение бесхитростно, больше как эрудит, принявшийся за игру в подражание, чем как мистификатор, решившийся на подлог. Мазон полагает, что энтузиазм именитых читателей «Слова» — Мусина-Пушкина, Карамзина и их друзей — был причиной того, что автор, не совсем по своей охоте, из подражателя превратился в обманщика, принужденного хранить при себе секрет своего обмана, а Мусин-Пушкин в этом случае как бы символизировал коллективную ответственность за обман.

Менее благородной, чем Мусин-Пушкин, жертвой обмана, но все же жертвой, выглядит, по Мазону, Малиновский, плохой поэт и посредственный ученый, как его характеризует Мазон. Подозрение Мазона в авторстве «Слова» падает, естественно, на Бантыша-Каменского, пожилого архивиста, наиболее деятельного издателя исторических документов, солидного историка и главу большого архивного учреждения. Мазон рисует такую картину: молодой человек Малиновский, стремившийся выдвинуться, взял дело в свои руки; роль Мусина-Пушкина была чисто почетной, старый же архивист Бантыш-Каменский скромно отошел в тень и, когда завязалась полемика о подлинности «Слова», хранил молчание, так же как и его сын Дмитрий Николаевич, который в сочиненном им жизнеописании отца не упоминает о публикации «Слова».

Далее в статье Мазона следует характеристика Бантыша старшего как человека и ученого, подходящая, с точки зрения Мазона, для того, чтобы с его именем связать авторство «Слова».

Этот, как говорит Мазон, «монах-мирянин», «светский священник» (?) был крайним консерватором, «вращавшимся среди царей, духовенства, вельмож и послов», и особенно пылким патриотом, тем более пылким, что одиночество, на которое он был обречен из-за своей глухоты, все более возрастало с усилением его болезни. Его друг Мусин-Пушкин содействовал тому, что Екатерина поручила ему в 1794 г. написать сочинение на тему, связанную с ближайшими интересами России на ее западных границах, — «Историческое известие о возникшей в Польше унии», которое должно было решить спор между православными и униатами на русско-польской границе и как раз в районе Полоцка (sic!). Этот факт представляется Мазону тем более заслуживающим внимания, что он связан с биографией Бантыша-Каменского, и это усиливает подозрения. Бантыш-Каменский учился первоначально в нежинском греческом училище, где он изучил новогреческий язык, затем в Киевской духовной академии, потом в Московской. Он был эллинист, латинист, знал французский, польский языки и немного еврейский. Русский язык, который он слышал вокруг себя до 17 лет, был язык юго-западных районов России, и наиболее значительные публикации, которые он посвятил в ранний (?) период своей деятельности Польше, помогли ему овладеть польским и белорусским языками. С юности он имел в своем распоряжении богатые коллекции старопечатных книг и рукописей. Судя по его трудам, он был опытен в чтении на славяно-русском языке, и мы можем допустить что он также был способен в подходящих случаях кое-что сочинять на этом языке, разумеется, не так успешно, как человек церковный, вроде Дмитрия Ростовского, но тем не менее с легкостью, впрочем, не всегда одинаковой, и со срывами, которые должны были характеризовать эмансипированного семинариста Киевской академии и которые можно усмотреть в «Слове».

Это он, по свидетельству Мусина-Пушкина, был вдохновителем публикации «Слова». Образование Бантыша объясняет нам одновременно и академическое красноречие «Слова», его латинизмы, галлицизмы, его юго-западный колорит, и греческие и восточные слова, встречающиеся в нем. Происхождение Бантыша, равно как и его дружеские связи с Мусиным-Пушкиным, утверждает Мазон, обусловили присутствие в «Слове» Тмуторокани и Полоцка — этих символов империалистических настроений южноруса.

Таковы соображения Мазона, которыми он пытается подкрепить свою гипотезу о Бантыше-Каменском как об авторе «Слова».

Нет нужды здесь оспаривать утверждение Мазона, сделанное им в его книге о «Слове» и повторенное в статье «L’Auteur probable du Poеme d’Igor» о наличии в тексте «Слова» псевдоклассических клише, галлицизмов, реминисценций из Оссиана. Это сделано нами выше. Заявление Мазона об украинизмах и полонизмах в «Слове» голословно. Оно воскрешает давно устаревшие и давно опровергнутые взгляды на особенности языкового строя «Слова». Мазон не привел ни одного конкретного примера, подтверждающего присутствие в памятнике украинизмов или полонизмов, как не привел образцов грецизмов или латинизмов. Мазон не мог привести данных, убеждающих нас в том, что Бантыш-Каменский был знаком с восточными языками. Откуда же в таком случае взялись восточные слова в тексте «Слова»? Не станем здесь спорить с Мазоном и по вопросу о мнимой подложности надписи на Тмутороканском камне и о Тмуторокани и Полоцке, толкуемых Мазоном и в его книге, и в статье об авторе «Слова» как о символах империалистической экспансии эпохи Екатерины II: мы уже также сделали это.


1 A. Mazon. L’Auteur probable du Poeme d’Igor, стр. 217.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".