Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

Поиск       Главная > Дополнительные материалы > Литература > Слово о полку Игореве — памятник XII века > Н.К. Гудзий > «Слово о полку Игореве» в исследовании Н.К. Гудзия. Часть 16
 

По поводу ревизии подлинности «Слова о полку Игореве». Страница 16


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17

В поисках автора «Слова» Мазон обращается к выученику Киевской духовной академии, каковым был Бантыш-Каменский, считая, что языковые особенности «Слова» больше соответствуют традициям Киевской академии, чем Московской, в которой, кстати сказать, также учился Бантыш-Каменский. Но если отбросить, как бездоказательные, соображения Мазона об украинизмах и полонизмах «Слова», то почему тут нужно отдавать предпочтение Киевской академии перед Московской? Усвоение «славяно-русского» языка в Московской академии было обеспечено, во всяком случае, не меньше, чем в Киевской, где латино-польская традиция в преподавании была преобладающей. Впрочем, вопрос этот несуществен, потому что, как сказано, Бантыш-Каменский учился в обеих академиях, о чем известно и Мазону. В дополнение к Киевской академии Мазону приходит на помощь обыгрывание Полоцка, упоминаемого в «Слове» и связываемого Мазоном с работой Бантыша-Каменского по истории уний. Но эта забавная игра с Полоцком способна в лучшем случае вызвать лишь недоумение по поводу столь странных сопоставлений, смахивающих на шутку.

Откуда, спросим мы, у сугубо кабинетного архивиста, вечно заваленного текущей большой архивной работой, взялись такая словесная резвость и такой досуг, чтобы отвлекаться на «игру в подражание», что, по Мазону, явилось первоначальным импульсом Бантыша-Каменского, когда он принялся за работу над «Словом»? Откуда мы знаем, что Бантыш-Каменский любил народную словесность и в каких известных нам его трудах обнаружилась эта любовь? И откуда взялась «языческая аффектация» у преданного сына церкви, каким мы вправе считать Бантыша-Каменского? Почему его можно именовать «монахом-мирянином» или «светским священником», как это делает Мазон? Как примирить одновременные утверждения Мазона, что Бантыш-Каменский, с одной стороны, был обречен в старости, вследствие своей глухоты, на одиночество, и это почему-то должно было возбуждать его патриотические чувства, с другой — что он вращался среди царей, вельмож и т. д.? Как согласовать предположение о том, что Бантыш-Каменский, затеявший писание «Слова» как игру, решился без особенной охоты на подлог, подогретый энтузиазмом Мусина-Пушкина, Карамзина и их друзей, с утверждением, что как раз он явился вдохновителем издания памятника?

В качестве лишнего аргумента для изобличения Бантыша-Каменского в подлоге Мазон указывает на то, что тот хранил молчание, когда завязалась полемика о подлинности «Слова», и что сын Бантыша в составленном им жизнеописании отца не упоминает об его участии в издании памятника. Но Мазон ведь знает, что Бантыш-Каменский умер в январе 1814 г. и что к этому времени полемика только зарождалась и протекала в устной форме. Единственное робкое сомнение в подлинности «Слова» в печати до смерти Бантыша заявлено было лишь М. Т. Каченовским — в 1812 г. («...ежели песнь сия в самом деле суть остаток отдаленной древности»)1. Что же касается отсутствия упоминания об участии Бантыша-Каменского в издании «Слова» в его жизнеописании, составленном его сыном, то нужно сказать, что в этом жизнеописании не упомянуты и некоторые самостоятельные труды Бантыша-Каменского, а не то, что труды, в которых он принимал участие лишь в качестве сотрудника. Однако в биографии А. И. Мусина-Пушкина, составленной Бантышом-Каменским младшим, читаем: «Мусин-Пушкин обогатил нашу словесность обнародованною любопытною ироическою песнию о походе на половцев удельного князя Новгорода-Северского Игоря Святославича. Она найдена им в одном белорусском сборнике и известна также под названием: Слово о полку Игоря. В переводе этой древней поэмы трудились вместе с ним Николай Николаевич Бантыш-Каменский и Алексей Федорович Малиновский»2.

Мимоходом, для подкрепления мысли о подложности «Слова», Мазон указывает на то, что икона Пирогощей богородицы, упоминаемая в «Слове» как находившаяся в Киеве в 1185 г., на самом деле еще в 1160 г. перенесена была во Владимир. Но уже Карамзин разъяснил, что во Владимир перенесена была не эта икона, а икона, написанная, по преданию, евангелистом Лукой.

После всего сказанного степень убедительности рассуждений Мазона о Бантыше-Каменском как о возможном авторе «Слова» как будто достаточно ясна. Но в самом конце статьи, потратив столько усилий для выдвижения кандидатуры Бантыша-Каменского в авторы «Слова», Мазон неожиданно отказывается от поддержки этой кандидатуры как единственно возможной. Он пишет: «„Слово о полку Игореве“ как раз таково, каким его мог создать архивист, перегруженный историческим чтением, окруженный в своем кабинете литературным хламом ученого конца XVIII века, в такой же мере псевдоклассической ветошью, как и оссианическими новинками, но, к счастью, державший окно открытым для притока свежего воздуха народной поэзии. Это могло быть произведение еще какого-то неизвестного, но равного по своей культуре Бантышу-Каменскому, с его научной основательностью и с его пробелами, притом уроженца южной России. Эта гипотеза напрашивается сама собой, и мы первые ее готовы поддержать, уверенные в том, что этот неизвестный, если это не был сам Бантыш-Каменский, был эрудит такого же рода, очень с ним сходный. Важнее решение вопроса о происхождении произведения, чем об его авторе... „Слово о полку Игореве“ — гибрид литературного образования, которое получали еще студенты Киевской академии во вторую половину XVIII века»3.

Кто же этот таинственный неизвестный, которому под силу было создать «Слово»? Кого еще можно было бы предположительно назвать в качестве его автора после того, как Мазон перебрал всех возможных претендентов на авторство во главе с Мусиным-Пушкиным? Мазон не знает, и мы не знаем. Пушкин, говоря о том, что подлинность «Слова» «доказывается духом древности, под который невозможно подделаться», и не допуская, чтобы его могли сочинить даже Карамзин и Державин, писал: «Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколь находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства». Но Мазон всячески принижает «Слово» как художественное произведение и потому автора его ищет не среди поэтов, а среди ученых эрудитов. Но кто из эрудитов XVIII в. мог с таким искусством подделаться под старинный русский язык в эпоху, когда грубые подделки Сулакадзева вызывали к себе внимание, а иногда и доверие крупнейших литературных деятелей, в том числе и Державина?

Что касается общих рассуждений о «Слове», в частности по вопросу об авторстве его, то тут Мазон во многом сходится с Сенковским, высказывания которого давно сданы в архив истории, но имя которого Мазон в своей книге упоминает с уважением. Сенковский писал: «Неизвестный сочинитель „Слова о полку Игореве“ был человек, напитанный Горацием, Виргилием и Цицероном, думал по-латыни и писал на славяно-русском школьном, риторическом наречии, выражениями, оборотами и формулами латинской поэзии XVI и XVII вв., которая была верным ее сколком». И далее у Сенковского читаем: «„Слово о полку Игореве“ очень хорошее в своем роде произведение питомца Львовской академии из русских или питомца Киевской академии из галичан на тему, заданную по части риторики и пиитики, и я не могу никак понять, чтобы оно было древнее времени Петра Великого. Гораздо скорее отнес бы я его к началу царствования Станислава-Августа в Польше, т. е. к той эпохе, когда страсть к славянской мифологии, к славянским исследованиям была сильно возбуждена в той стране и порождала множество мелких произведений в этом направлении, в том числе и подделок». Как и Мазон, Сенковский считает автора «Слова» «ритором», везде ищущим «словесных цветков», горячим патриотом, пламенно любившим старую Русь. Он «закоснелый классик», но только всюду заменяющий греческую мифологию славянской, используя для этого различные археологические изыскания, и его мифологическая ученость совершенно в пору отличнейшему классику времен Расина и Вольтера.


1 Труды ОЛРС, ч. I, 1812, стр. 20.
2 Словарь достопамятных людей Русской земли, составленный Бантышом-Каменским, ч. 2, СПб., 1847, стр. 458.
3 A. Mazon. L’Auteur probable du Po?me d’Igor, стр. 220.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".