Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

Поиск       Главная > Дополнительные материалы > Литература > Слово о полку Игореве — памятник XII века > Н.К. Гудзий > «Слово о полку Игореве» в исследовании Н.К. Гудзия. Часть 3
 

По поводу ревизии подлинности «Слова о полку Игореве». Страница 3


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17

II

Естественно, что читатель работы Мазона прежде всего испытывает изумление перед тем, как расценивает Мазон сравнительные поэтические достоинства «Слова» и «Задонщины». Нужно учинить насилие над своим эстетическим вкусом для того, чтобы не то что ставить рядом в художественном отношении оба эти памятника, но даже отдавать явное предпочтение «Задонщине» хотя бы по Кирилло-Белозерскому списку и, отказывая «Слову» в связности его композиции и в поэтической ясности, усматривать все это безоговорочно в «Задонщине». Как бы мы ни реабилитировали «Задонщину» как поэтическое произведение и какие бы положительные художественные частности в ней ни находили, невозможно было бы и отдаленно сравнивать ее со «Словом» с точки зрения ее художественной ценности. В «Слове» действительно имеется некоторое количество темных мест, но они, будучи результатом совершенно очевидной порчи текста, не нарушают ни в какой мере стройности композиции самого памятника и естественного развития его сюжета. Ничего этого нельзя сказать ни об одном из дошедших до нас текстов «Задонщины». Все они, как не раз уже отмечалось исследователями, не только отличаются неряшливостью, но и содержат в себе ряд чтений, лишенных смысла, даже независимо от возможной порчи отдельных мест памятника. Мы легко разбираемся в «Задонщине» только потому, что, читая ее, так сказать, накладываем ее текст на текст «Слова», но если бы «Слово» до нас не дошло, «Задонщина» для понимания была бы много труднее «Слова». Чтобы понять «Слово», нет никакой нужды читать «Задонщину», но для понимания «Задонщины» нужно знать «Слово».

Мы, конечно, имеем все основания предполагать существование некогда более исправного текста «Задонщины», не искаженного в такой мере переписчиками, как искажены дошедшие до нас его списки, но, во-первых, почему мы должны допускать, что подделыватель «Слова» был единственным счастливым обладателем такого неискаженного текста, который он, очевидно, должен был уничтожить, чтобы не выдать своей подделки? И почему до нас не дошел ни один список «Задонщины», хотя бы относительно исправный? И были ли вообще такие списки в природе? Во всей древней русской литературе мы не найдем ни одного памятника, который дошел бы до нас в таких исковерканных списках, в каких дошла до нас «Задонщина». Не свидетельствует ли это само по себе о том, что даже относительно удобочитаемого текста «Задонщины» никогда и не существовало? Не приходится ли заключать, как это и всегда делалось, что автором «Задонщины» «Слово», которому он подражал, было с трудом понимаемо и что он чисто механически перенимал систему его поэтических средств и потому искажал его? Затруднительно отнести на долю переписчиков все неполадки, наблюдаемые нами в списках «Задонщины», и естественнее предположить их наличие у самого автора памятника.

Указывая на то, что все те эпизоды «Слова», которые не покрываются «Задонщиной», отличаются наибольшими странностями, бессвязностью и невразумительностью стиля, Мазон заключает: «В связи со всем этим возникает наибольшее количество загадок, и в то же время это является показателем того, на что способен был автор „Слова“, лишенный своего основного источника и предоставленный своим собственным силам»1. Но мы можем легко и с большим правдоподобием «перевернуть» гипотезу Мазона, предположив, что эти эпизоды не были использованы автором «Задонщины» как раз потому, что они оказались еще более трудными для его понимания, чем использованные им части «Слова».

Мазон настаивает на том, что «Слово» на фоне русской литературы XI—XII вв. представляется нам произведением совершенно одиноким, изолированным. Но разве не в меньшей мере то же можно сказать и о «Задонщине» на фоне русской литературы XIV—XV вв.? Разве ее поэтика, ее стиль имеют много общего с русскими литературными памятниками этой поры? Во всяком случае не больше — скорее значительно меньше, чем имеет «Слово» с современными ему памятниками.

В Кирилло-Белозерском списке «Задонщины», текст которого Мазон никак не связывает со «Словом», полагая, что оно подражало текстам, представленным списками позднейшими, — читаем: «...под трубами поють, под шеломы взлелеяны, конець копия вскормлени», т. е. буквально то же, что и в «Слове», за исключением испорченного «поють» вместо «повити». Не очевидно ли, что текст Кирилло-Белозерского списка здесь восходит непосредственно к «Слову», так как ни в одном из остальных списков «Задонщины» соответствующей параллели не находим? Не думаем, чтобы Мазон предполагал, что данная фраза «Слова» покрывается списком «Задонщины», до нас не дошедшим, но бывшим в руках автора «Слова». Если бы свои заключения можно было строить на таких предположениях, то всем таким заключениям, очевидно, была бы грош цена. Оперируя с абстрактно примышляемыми текстами «Задонщины», можно прийти к каким угодно выводам, но без каких бы то ни было претензий на их достоверность и убедительность.

В том же списке читаем явно бессмысленное выражение — «берези харалужныя». Как бы ни понимать слово «харалужный», совершенно очевидно, что оно представляет собой противоестественный эпитет к «берези» и без понимания попало сюда из «Слова», где идет речь о харалужных мечах.

Там же, в списке К-Б, читаем: «...воды возпиша, весть подаваша порожнымь землямь за Волгу, к Железнымь вратомь, к Риму, до черемисы, до чяхов, до ляхов, до Устюга поганых татар, за дыщущеем моремь». Откуда в этой фразе, написанной под явным влиянием «Слова о погибели Русской земли» и «Послания новгородского архиепископа Василия о земном рае», взялся неожиданно Рим? Не из фразы ли «Слова» — «се у Рим кричат под саблями половецкыми»? Тут же, вслед за этим, без всякой связи написано: «...того даже было нелепо стару помолодитися», что легко объясняется из стоящего на своем месте вопроса Святослава в «Слове»: «А чи диво ся, братие, стару помолодити?» Влиянием «Слова», разумеется, нужно объяснить и следующую затем фразу в Кирилло-Белозерском списке «Задонщины»: «Хоробрый Пересвет поскакиваеть на своемь вещемь сивце, свистомь поля перегороди». Эпитет «вещий» по отношению к коню неорганичен; легко можно осмыслить метафору — войско преграждает поля кликом или щитами, как в «Слове», но странно и искусственно выглядит метафора, в которой фигурирует всего один воин, своим свистом преграждающий поля.

В одном из списков «Задонщины» (У) упоминается однажды река Каяла, фигурирующая в «Слове» четыре раза. Мазон предполагает, что в «Задонщину» Каяла попала из летописной повести о походе Игоря на половцев по Ипатьевскому списку, где она вообще только и упоминается, не считая «Слова». Но, во-первых, какие мы имеем основания предположить знакомство автора «Задонщины» с Ипатьевской летописью; во-вторых, достаточно ли этого единственного совпадения летописного рассказа с «Задонщиной», чтобы утверждать очень мало вероятный факт обращения ее автора к рассказу летописи о событии, в пору создания «Задонщины» никого уже не интересовавшем? Не ясно ли, что «Каяла» попала в «Задонщину» из «Слова», как и из того же «Слова» она попала, очень вероятно, и в рассказ Ипатьевской летописи?


1 A. Mazon. Le Slovo d’Igor, стр. 128.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".