Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

Поиск       Главная > Дополнительные материалы > Литература > Слово о полку Игореве — памятник XII века > Н.К. Гудзий > «Слово о полку Игореве» в исследовании Н.К. Гудзия. Часть 6
 

По поводу ревизии подлинности «Слова о полку Игореве». Страница 6


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17

«Рци: того лутче бо ес[ть], брате, нача поведати инеми словесы о похвальных о нынешних повестех [о] полку князя Дмитрея Ивановича и брата его. Начаша поведати по делом по гыбелю, но потрезвимьс[я] мысльми и землями и помянем первых лет времена и похвалим веща бойного гораздаго г[удь]ца в Киеве» (И-2); «И рцем таково слово: лудчи бо нам, брате, начати поведати инеми словесы от похвальных сих и о нынешних повестех похвалу великого князя Дмитрея Ивановича и брата его... Начаша ти поведати по делом и по былинам, не проразимся мыслию но землями и помянем первых лет времена, и похвалим вещаннаго боярина горазна гудьца в Киеве» (У).

Сравнив эти строки трех списков «Задонщины» со вступлением списка К-Б, где только слова «первее всех вшед восхвалимь вещаго Бояна в городе в Киеве гораздогудца» имеют соответствие со списками С, И-2 и У, Мазон находит, что текст Кирилло-Белозерского списка прост и ясен, в то время как прочие версии «Задонщины» усложняют его. В них мы находим выраженное запутанно намерение отдать предпочтение фактам реальной действительности перед полетом воображения. В «Слове», по Мазону, мы имеем развитие этих позднейших версий «Задонщины», и особенно И-2 и У, но по списку более исправному, чем дошедшие до нас, и содержавшему в себе, как и Кирилло-Белозерский, имя Боян, которое Мазон, очевидно вслед за Вайяном, считает принадлежавшим какому-нибудь югославянскому выходцу XIV—XV вв. Противопоставление фактов поэтическому измышлению, летописных известий — воображению находит себе изящно сконструированное выражение в использовании тройного ритма и в романтической приподнятости. Это прежде всего — мысль поэта, растекающаяся в листве дерева; это — затем — серый волк, пробегающий по земле, и сизый орел под облаками: два животных, которые появляются в этом «мнимом средневековом тексте» как привнесенные прямо из былин и сказок, каждое в сопровождении эпитета и поставленное по отношению друг к другу в плане антитезы, в соответствии вкусам преромантической эпохи. Впрочем, «для очистки совести» Мазон считает нужным указать, что взлет мысли, сравниваемый с полетом орла, встречается в «Слове о житии» («летая мыслью под небесем, яко орел») и в «Молении Даниила Заточника» («бых паря мыслью своею, аки орел по воздуху»). Однако, очистив этим признанием свою совесть, Мазон считает себя свободным от логических выводов из своего признания и тут же пишет: «Стилистическое мастерство, которым щеголяет автор, ни в коем случае не должно вводить нас в заблуждение: рука эрудированного читателя какого-нибудь сборника типа Кирши Данилова дает себя здесь знать гораздо явственнее, чем рука забытого поэта XII века». «Нужно помнить, — продолжает Мазон, — что в эпоху Екатерины II были популярны былины, о чем свидетельствуют сборники Чулкова и Левшина и другие подобного рода многочисленные книжки, а также цитация былины о Владимировых богатырях в первом издании „Слова“»1.

Указав затем на то, что для средневековой поэмы неестественна ее большая близость к позднейшим версиям «Задонщины», чем к версии древнейшей, Мазон далее замечает: «Но даже если мы пройдем мимо этой странности, не должны ли мы удивляться тому, что предполагаемый плагиатор (С, И-2, У) так неуклюже затемнил образец относительно ясный и что в нем нет, несмотря на разнообразие редакций, никаких особенностей, столь характерных для „Слова“: ни дерева, ни волка, ни орла, ни даже малейшего намека на чудодейственные способности великого певца?»2

Подделка выдает себя, по мнению Мазона, сразу уже тем, что автор задает вопрос — не начать ли ему петь о походе Игоря «старыми словесы», так как о «старых словесах» не мог говорить поэт ни конца XII, ни начала XIII в., а лишь поэт XVIII в. Мазон ссылается при этом на мнение митрополита Евг. Болховитинова, который полагал, что о «старых словесах» мог говорить в крайнем случае лишь человек XV в. Мазон мог бы привести и высказывание по этому поводу И. Беликова, который также находил неестественным в устах автора «Слова» упоминание о «старых словесах», о чем, как он полагает, могла бы идти речь разве лишь у писателя XV или XVI столетия3. То же приблизительно говорил и О. И. Сенковский.

Разберемся пока в только что приведенных аргументах Мазона, якобы убеждающих в подложности «Слова», и посмотрим, насколько они полновесны и убедительны.

На недоуменный вопрос Мазона, как могло случиться, что автор «Задонщины» во вступлении к ней затемнил свой достаточно ясный образец, ответ у нас очень простой: автор затемнил свой образец не только во вступлении, но и на всем протяжении своего текста. И потом — по законам логики — естественнее выводить темное и запутанное из ясного и стройного, чем наоборот. Что же касается вопроса, почему в «Задонщине» не оказалось ни дерева, ни волка, ни орла, ни упоминания о чудодейственных способностях певца, то мало ли что не опущено в «Задонщине» из того, что имеется в «Слове». Ведь сам же Мазон считает, что «Задонщина» — более трезвое и менее риторическое произведение, чем «Слово». Ведь совершенно ясно, что поэтический полет автора «Слова» автору «Задонщины» должен был казаться чрезмерным и не соответствующим стилю эпохи, и он умерял его, насколько мог. Почему, спрашивается, правдоподобнее предположение о поэтическом обогащении текста по сравнению с его оригиналом, чем предположение о его обеднении; другими словами — почему вероятнее думать, что автор «Слова» в данном случае художественно усложнил текст своего образца, чем согласиться с тем, что здесь, как и в других местах, автор «Задонщины» упростил поэтический стиль «Слова»?

Остановимся далее на выражении «Слова» «старыми словесы», противопоставляемыми автором «былинам сего времени». Прежде всего о значении слова «старый» в древнерусском языке. Оно означало не только то, что означает сейчас, но соответствовало очень часто понятию «прежний»4, а также «давний». В таком именно смысле нужно понимать выражения «Слова» «старому Ярославу», «стараго Владимера», что лучше всего иллюстрируется словами «от стараго Владимера до ныняшнего Игоря» и тем, что в «Слове» Ярослав, названный сначала «старым», называется потом «давним». «Старыми словесы» значило, конечно, — в «прежнем, привычном стиле», в «традиционной манере» песенной речи Бояна, которая, очевидно, ощущалась уже как отживающая или, во всяком случае, не соответствовавшая новым поэтическим и идейным задачам, какие ставил перед собой автор «Слова». Боян, нужно думать, был самым ярким и талантливым выразителем того песенного стиля, который начал складываться еще задолго до него и который в конце XII в. с полным историческим основанием мог рассматриваться как подлежащий известному обновлению.

В дополнение к сказанному заметим, что сам Мазон, как бы он ни относился к мнимому подделывателю «Слова», видимо, не может не считать его человеком достаточно предусмотрительным и сообразительным, во всяком случае настолько, чтобы опрометчиво не выдавать своей подделки. Неужели в таком случае ему не пришло бы в голову, что его противопоставление «старых словес» новым может дать повод заподозрить подлинность «Слова»?


1 A. Mazon. Le Slovo d’Igor, стр. 49.
2 A. Mazon. Le Slovo d’Igor, стр. 50.
3 См.: Ив. Беликов. Некоторые исследования «Слова о полку Игореве». — Ученые записки Московского университета, ч. 5, 1834, стр. 199.
4 Ср.: Срезневский. Материалы, т. III, стлб. 499.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".