Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

 

Основные вопросы поэтики «Слова о полку Игореве». Страница 4


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16

С. П. Шестаков дает следующий перевод этого текста: «Многие языческие ученые, логографы, историки и поэты описывали деяния и речи, иногда и образ смерти древних царей и властителей, философов и риторов, людей, славных своим красноречием, но их напыщенные и длинные сочинения с трудом понимались и усваивались массой, так как они писали лишь из пустого тщеславия, из желания приобрести себе громкое имя, нимало не заботясь об истине и полезности своих учений и рассуждений. Я же, недостойнейший раб рабов господа нашего Исуса Христа, не обладаю ни ученостью, ни красноречием, прочитав не только древние языческие сочинения, но и душеполезные толкования, хронографии и поучения новейших, живших гораздо позже, почтенных и мудрых людей, с тщательностью и осторожностью, в страхе божием и летописной правде составил эту маленькую и ничтожную книжонку, для которой собрал со многим трудом из массы прочитанного лишь то немногое, что может принести пользу, книжку, представляющую всякую истину без прикрас и излагающую события просто, без всякой отделки, но зато содержащую все необходимое и полезное в кратких выражениях и с полнейшей ясностью»1.

Итак, напыщенность («лихые словеса») и красноречье («велеречье») противопоставляются Амартолом заботе об истине — «пекущеся истиньных предания»; простое «неукрашено», но правдивое изложение предпочтительнее «с лжею» пространного. Конечно, монах Георгий Амартол считает предосудительным «велеречье» еще и потому, что оно идет от «елиньскых» — языческих — «ритор», он требует «душеполезного учительства», но все же «истину неукрашену» в историческом повествовании он ценит и за то, что, просто изложенная, она понятнее и полезнее людям. Эта мысль в своей основе очень близка к намерению автора «Слова» говорить «по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню», хотя, как увидим, к творчеству Бояна он относился с полным уважением — он для него и «вещий», и «смысленый».

Очень близко рассуждение Амартола о вреде «велеречья», затемняющего смысл, к тому, что содержалось и в учительной византийской литературе. Например, в Пандектах Никона читаем: «Философи и ветии и списателе не обьщих полз ищюще, нъ да како сами тъкмо дивни будуть, смотряще, аще чьто хытро рекоша, и ти яко же в мраце съставльше, не явлено съкрыша»2. Пандекты Антиоха осуждают «многословесья зла, плетословья, лихословья»3. Пандекты Никона также явно против «мъногословия»: «пагуба мъногословью», «мъногословья мъногашьды ум отъя»4. И житие Федора Студита напоминало: «Не величание глагол и речии ветия душу весть съкрушати, нъ смерено слово»5. Древнерусского книжника с XI в. настораживали против излишнего «ветийства», хотя «ветии благочестия», те, кто «ветииствуя благословя владыку спасения нам», — церковные писатели пользовались уважением, почитались.

Таким образом, задолго до Кирилла Туровского в русской литературе было известно аналогичное введению к «Слову» обращение к предшественникам. Амартол отвергает опыт «елинских любословьць», принимая за образец «сказания и временописания» (хронографы) «доблих и велелепых мужь». В своем отрицательном отношении к «елинским» «списателем» он близок к Пандектам Никона. Для Амартола «истина неукрашена», кратко изложенная, предпочтительнее «с лжею» распространенного повествования: «...паче волити бо с правдою вещати, некли с лжею раширятися». Пандекты Антиоха и Никона одинаково осуждают это «многословесье, плетословье»; «смерено», т. е. «неукрашено» (у Амартола), слово трогает слушателя-читателя, так утверждает автор жития Федора Студита. Этот призыв к простоте изложения, противопоставленной «велеречью», аналогичен разнице между рассказом «по былинамь сего времени» и рассказам «по замышлению Бояню». И если Пандекты Антиоха и Никона, автор жития имели в виду изложение религиозной темы прежде всего, то «мних Георгий Амартол» размышляет о способе исторического повествования, т. е. переносит требование ясности и простоты стиля в область светской тематики.

Р. О. Якобсон сосредоточивает внимание на сопоставлении вступительной части «Слова» с предисловием Константина Манассии к рассказу о Троянской войне: «Аз восхотев брань съписати, яко же писавшими прежде пишет ся о неи, и хотя глаголати не яко же Омир съписует, прощениа прося от благоразумных. Омир бо сладкым языком и доброумным различными шаровы премудрости украшает словеса, инуду же много обращает и прелагает»6.

Действительно, не осуждая «Омира» — Гомера, Манассия все же обещает «глаголати не яко же Омир съписует», т. е. как автор «Слова» — «не по замышлению Бояню», но манеру Гомера он описывает столь же уважительно, как автор «Слова» — полет поэтической фантазии Бояна. Тем не менее по существу Манассия хочет избежать в своем рассказе о Троянской войне того же отхода от «истины» (Гомер «инуду же много обращает и прелагает»), который мних Георгий сурово называет «лъжей», и так же обещает не «украшать словесы» изложение, хотя и не осуждает «премудрости» и «сладкого языка» Гомера, как Амартол намеревается отойти от «велеречья» «елинских» писателей.

Итак, позиция Манассии в вопросе об отношении к стилю своего предшественника несомненно очень близка к точке зрения автора «Слова» на поэзию Бояна. Но можно ли сравнивать и лексику Манассии с лексикой «Слова»? Ведь славянский перевод Хроники Манассии был сделан приблизительно через два столетия после создания Хроники. Мы не имеем основания категорически утверждать, что автор «Слова», читая греческий текст Хроники, мысленно перевел бы его той же лексикой и фразеологией, какую сам использовал в «Слове». Нельзя, правда, и столь же решительно отрицать такую возможность, учитывая, что именно в XII в. русский переводчик передавал часто греческий текст Иосифа Флавия выработанной фразеологией русского литературного языка своего времени, отходя от буквального перевода. Несомненно одно: на полстолетия раньше, чем автор «Слова», Константин Манассия размышлял о двух способах излагать события Троянской войны. Он весьма определенно охарактеризовал манеру Гомера, а о своей сказал кратко: «Аз восхотев брань съписати ... не яко же Омир съписует» («не по замышлению Бояню»).


1 С. Шестаков. О происхождении и составе Хроники Георгия Монаха (Амартола). Казань, 1892, стр. 25—26.
2 Срезневский, I, 497.
3 Срезневский, II, 29.
4 Срезневский, 209.
5 Срезневский.
6 Joan Bogdan. Cronica lui Constantin Manasses. Bucure?ti, 1922, стр. 36.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".