Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

 

«Слово о полку Игореве» и литературная традиция XVIII — начала XIX в. Страница 11


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27

Однако, говоря об увлечении средними веками в русском искусстве последней трети XVIII в., нельзя пройти мимо еще одной тенденции, которая, хотя и не укладывается в рамки просветительства, никак не может быть отождествлена и с реакционной. Это то стремление к поискам — в обход дворянского классицизма — народных форм культуры, которое в словесности связано с именами М. Чулкова, М. Попова, В. Левшина. Вопрос этот тем более существен, что попытки связать текст «Слова» с фольклоризмом Чулкова и Левшина уже делались1.

Для того чтобы понять своеобразие понимания средневекового искусства в этом лагере, сделаем снова отступление в область истории зодчества.

В 80-е годы XVIII в. архитектор Баженов работал над созданием грандиозного царицынского ансамбля. Необычный стиль этих сооружений вполне можно было истолковать как выполнение официального требования «готического» стиля. Так и истолковал замысел Баженова И. Грабарь, писавший: «...осуществлять последнюю прихоть императрицы выпало на долю Фельтена, давшего в Петербурге то, что, одновременно, в подмосковном Царицыне создали Баженов и Казаков»2. Правда, показательно, что в то время как изящные постройки Фельтена вполне отвечали вкусам Екатерины II, грандиозные сооружения Баженова решительно ее не удовлетворили. Конечно, определенную роль сыграла здесь отмеченная исследователями личная неприязнь к архитектору, подозреваемому в попытках установить связи между московскими масонами и наследником престола. Но нельзя отрицать и другого — царицынские дворцы просто не понравились императрице. Она об этом прямо писала Гримму, и у нас нет достаточных оснований для того, чтобы не верить в искренность этих слов.

Баженов сам называл свои царицынские сооружения «готикой, нежным строением»3. Однако в его представлении средневековое искусство было искусством, связанным с народной, национальной традицией. Правда, — и это тоже в высшей степени показательно — национальная традиция мыслилась им не как нечто специфически русское, а как «готика» — культура, противостоящая античности и вместе с тем допускающая свободный сплав различных архитектурных мотивов североевропейских народов. Элементы русского и разных типов западноевропейского зодчества свободно сочетались в едином, национально-выразительном, по замыслу автора, «готическом» стиле.

Основным стилеполагающим элементом — и это очень важно и для литературы — считалась фантазия. Антично-классицистическое искусство — искусство «правил» в литературе, правильных, гармонических пропорций в зодчестве. Народный стиль чуждается искусственной регламентации. Представление это имело глубокие корни. В XVIII в. наука еще не возвысилась до мысли о связи поэтики народного творчества с традиционными, веками выработанными художественными приемами. Народный певец представлялся художником, действующим в условиях полной творческой свободы и самобытности. Он — импровизатор, подчиняющийся лишь прихотливой игре своего воображения. В равной мере еще не было представления о значении жанровой обрядности для искусства средних веков. Средневековый поэт, как и народный певец, — фантаст и импровизатор. По мнению Гердера, поэзия скальдов — песни «северных мейстерзингеров или improvisatori». Так «возникали эти кажущиеся нам чуть ли не чудом творения аэдов, певцов, бардов, менестрелей — величайших поэтов древнейших времен. Рапсодии Гомера и песни Оссиана были в равной степени импровизацией, ибо в ту пору ничего, кроме импровизации, и не существовало; по этому же пути позднее пошли менестрели»4.

Сходным было понимание народности Баженовым.

Народность ассоциировалась с прихотливостью, причудливостью, запутанностью художественных элементов. Как прихотливая игра фантазии зодчего воспринимались, с этих позиций, такие произведения, как собор Василия Блаженного. Народность противопоставлялась закономерности и размеренности линий «логического» зодчества классицизма. И вместе с тем ничего нет более ошибочного — а это очень часто делается, — чем истолкование подобного стиля как разновидности «барокко». За капризной изломанностью линий барокко стоял иррационализм мышления. Стремление воспроизвести, даже условно, формы народного искусства ему было чуждо.

Как блестящие архитектурные импровизации, фантастические порождения мечты художника создавались Баженовым входившие в царицынский ансамбль «уединенный» (полуциркульный) дворец, «павильон-восьмигранник» и особенно ворота между дворцом и хлебным домом.

Все сказанное проливает известный свет на фольклорно-рыцарские романы Чулкова, Попова и Левшина. Исследователи часто сетуют на то, что Чулков свободно обходился с текстами народных произведений, особенно сказок. Между тем это совсем не являлось результатом небрежности или непродуманного отношения к делу, а вытекало из самого понимания природы народного творчества. Более строгое отношение к тексту песен тоже было не случайно. Песня воспринималась как простое, безыскусственное выражение чувства, и, в этом смысле, правка ее под господствующий вкус могла встретить осуждение. Между тем сказка (таковой считалось всякое произведение с фантастическим сюжетом; былина от сказки не отделялась) — произведение, вся суть которого состоит в фантазии, беспорядочном нагромождении волшебных эпизодов. Не улавливая строгой внутренней закономерности сказки, писатель XVIII в. считал, что подобной закономерности вообще нет, и предполагал, что импровизированная цепь волшебных происшествий, составленная им самим, принципиально однотипна народной сказке. Эпос (фольклорный и средневеково-литературный, без различия) воспринимался как рыцарская или богатырская сказка, подчиненная все тем же законам прихотливого нагромождения. Это приводило к тому, что «богатырские», создаваемые с субъективной установкой на народность, повествования соприкасались, с одной стороны, с «волшебным» или «рыцарским», а с другой — с «авантюрным» романом XVIII в. В качестве примера первого приведем книгу М. Попова «Старинные диковинки, или Удивительные приключения славенских князей, содержащие историю храброго Светлосана, Вельдюзя, полотского князя, прекрасной Милославы, славенской княжны, Видостана, индейского царя, Остапа, древлянского князя, Липоксая, скифа, Руса, Бориполка, Левсила и страшного чародея Карачуна». Произведение это для нас тем более интересно, что оно показывает, как представлял себе литературное воспроизведение духа средневекового эпоса такой находившийся вполне на уровне историографии и фольклористики XVIII в. человек, как Попов.


1 См.: A. Mazon. Le Slovo d’Igor. Paris, 1940, стр. 49.
2 Игорь Грабарь. История русского искусства, т. III, стр. 321.
3 Архитектурный архив, М., 1946, стр. 103. Истолкование цитаты, а также историю царицынских сооружений см.: А. И. Михайлов. Баженов, М., 1951, стр. 117 и сл.
4 И.-Г. Гердер. Избранные сочинения, Гослитиздат, М. — Л., 1959, стр. 42 и 43.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".