Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

 

«Слово о полку Игореве» и литературная традиция XVIII — начала XIX в. Страница 16


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27

Попутно следует отметить, что часто встречающееся утверждение о якобы «языческой» природе «Слова» страдает неточностью. Однако, именно исходя из этого представления, все христианские элементы произведения иногда рассматривались как позднейшее наслоение. В «Слове» же отразилась система двоеверия, которую не сохранили памятники церковного происхождения, но которая бесспорно определяла религиозное лицо киевского мирянина, а в народной среде дожила до XIX в. Ведь еще в конце прошлого столетия этнографы наблюдали остатки древнейших обрядов (например обряда оплодотворения поля) в сочетании с христианскими представлениями. Для хорошего урожая, пишет Е. Г. Кагаров, «иногда катались по полю или же катали священника»1. В данном случае священник заменил жреца, совокупляющегося с почвой. Ведь и в сознании Владимира Мономаха правоверное христианство уживалось с языческим «ирьем», а церковная молитва — с очень похожим на заклинание «господи помилуй», которое следует повторять «беспрестани, втайне».

Упоминание языческих божеств в «исторических» повестях конца XVIII в. связывают иногда с влиянием «оссианизма». Это неточно. Создавая песни Оссиана, Макферсон старательно избегал народно-фантастических элементов. Исследователь европейского предромантизма отмечал, что если Макферсон сохранил восходящие к подлинным источникам мотивы грусти, быстротечности земного счастья и славы, то «напротив того, он решительно исключил два других существенных элемента: сверхъестественное (магия, превращения, гигантские звери и чудовища, великаны и т. д.) и христианство»2.

Если встать на точку зрения позднего происхождения «Слова», то необходимо будет признать, что позиция автора не совпадала с макферсоновской: он не устранил до конца христианского элемента и не был ригористом в отношении к языческому.

Итак, «оссианизм» не подразумевал замены христианской фантастики языческой, а исключал и ту, и другую. Это заметил и русский читатель Оссиана в XVIII в. Так, В. (И. А. Второв?), переводивший Макферсона в начале 1790-х годов, писал в примечании: «В Оссиановых стихотворениях никакие божества не упоминаются, кроме судьбы»3. Любой фантастике в целом противопоставлялся новый принцип построения прозы, позволявший соединить сюжетную героику и лирическое погружение в глубины поэтической индивидуальности. «Предромантически» истолкованный Оссиан имел характерные приметы стиля. Основополагающей являлся субъективизм, лиризм повествования. Он достигался тем, что все элементы стиля концентрически сходились к единому центру — образу самого певца, слепого воина-барда, погруженного духовным взором в прошлое, тяготящегося жизнью и привязанного к героике минувших дней. А духовный строй этого центрального образа был однозвучен представлениям литератора и читателя XVIII в. Читателя привлекала не просто колоритность этой необычной фигуры — центральный образ поэм Макферсона должен был восприниматься «изнутри», лирически. Это не этнографическая диковина, изучаемая со стороны, а возведенный в идеал поэтический голос раннеромантической литературы XVIII в. Образ этот господствует в повествовании Макферсона: певец беседует с умершими героями и природой, горестно рассуждает о жизни и смерти, присутствует и как литературный персонаж, вплетенный в сюжетную ткань, и как повествователь, определяющий лицо стиля. Именно это включило «оссианическую» прозу в тот поток предромантической литературы, которая решала задачу индивидуальной выразительности стиля. «Слово о полку Игореве» не знает такого образа, который и не мог возникнуть в литературе раннего средневековья. Все основное повествование идет от лица, на всем протяжении действия остающегося за кулисами. Даже эмоциональные восклицания автора не нарушают «объективности» повествования. Основной интерес сосредоточивается на личности героя, на судьбах Русской земли, а не на переживаниях автора. Боян — эпизодическое лицо и ни в малой степени не составляет лирического центра произведения. Тем более показательно, что, как мы увидим в дальнейшем, не основные герои «Слова», а именно этот образ с наибольшей силой откликнется в литературе первой четверти XIX столетия.

Существенную роль в определении лица «оссианического стиля» (в восприятии русских литераторов конца XVIII в.) играл пейзаж. Описание природы не только постоянно строилось как лирический аккомпанемент к настроениям героя. Соотнесенность пейзажа и душевного мира носителя речи подчеркивается постоянными обращениями последнего к природе, вовлекаемой, таким образом, в сферу лирического повествования от первого лица.

«Дщерь небес, прекрасна ты! Тишина лица твоего приятна. Любезно появление твое; звезды провождают голубые шаги твои на востоке! Облака радуются твоему присутствию, о луна, и яснеют темноцветные края их. Кто подобен тебе на небесах, дщерь ночи? Звезды, посрамленные пред тобою, отвращают цветущие свои яркие очи. — Куда же сокрываешься ты в своем течении, когда затмевается свет лица твоего? Имеешь ли ты сень, подобно Оссиану? Или обитаешь в тени прискорбия? Или пали с небес твои сестры?

Или нет более тех, кои купно с тобою радовались во время ночи? Так, прекрасное светило, они пали, и ты скрываешь часть, дабы сетовать об них»4.

«Яростно дыхание ветров, страшен вид твой, русское море, и черные волны со злобою умирают между сими острыми скалами, которыми усеян залив отчаяния. Какого воителя, варяга или готфа, приготовляешься поглотить, гордое ополчение? Какие корабли гонят сюда девы-мстительницы, неутомимые Валки?»5

Пейзаж строится так, что отдельные его детали определяются не логикой сюжетного развития, а настроением говорящего. «Фингалов мрачный сын» воспринимался, как поэт скорби:

... так песни Оссиана,
Нежнейшую тоску вливая в томный дух,
Настраивают нас к печальным представленьям,
Но скорбь сия мила и сладостна душе6.

Поэтому пейзаж строился как нагнетание «угрюмых», «диких» картин: «Здесь повсюду земля кажет вид опустошения и бесплодия, повсюду мрачна, угрюма... Леса Финляндии непроходимы — они растут на камнях. Вечное безмолвие, вечный мрак в них обитают. В сей ужасной и бесплодной пустыне, в сих пространных вертепах пустынник слышит только резкий крик плотоядной птицы; завывание волка, ищущего добычи; падение скалы, низвергнутой рукою всесокрушающего времени, или рев источника, образованного снегом, который стрелой протекает по каменному дну между грозных скал серого гранита, быстро превозмогает все препятствия и увлекает в своем течении деревья и камни. Вокруг его пустыня и безмолвие!»7


1 Е. Г. Кагаров. Заметки по русской мифологии. — ИОРЯС, т. XXIII, кн. 1, 1918 (отдельный оттиск), стр. 5. (Разрядка моя, — Ю. Л.); R. Jakobson, L’authenticite du Slovo. В кн.: La Geste du prince Igor’, стр. 351—358.
2 P. van Tieghem. Ossian en France, t. I. Paris, 1917, стр. 17.
3 Дартула. — Чтение для вкуса, разума и чувствований, 1792, ч. V, стр. 21.
4 Дартула. — Чтение для вкуса, разума и чувствований, 1792, ч. V, стр. 18—19.
5 М. Н. Муравьев. Оскольд, стр. 81—82.
6 Н. М. Карамзин. Поэзия. — МЖ, 1792, ч. VII, стр. 268—269
7 К. Батюшков. Картина Финляндии. (Отрывок из писем руского офицера). — ВЕ, 1810, № 8, стр. 247—249.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".