Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

 

«Слово о полку Игореве» и литературная традиция XVIII — начала XIX в. Страница 24


1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27

Таким образом, рассмотрение материала убеждает, что история усвоения образов «Слова о полку Игореве» в литературе начала XIX в. была вместе с тем историей их переосмысления, идейной и художественной трансформации. Утверждения, что в «Слове» улавливаются следы литературных вкусов конца XVIII — начала XIX в., не находят никакого подтверждения и рассыпаются при попытке перехода от общих постулатов к конкретному исследованию. Как в литературе XVIII в., так и в начале XIX в. мы не можем назвать ни одного памятника, который приблизился бы к своеобразию идейной позиции и художественного метода автора «Слова». Даже после обнаружения «Слова», уже после того, как памятник стал достоянием печати и получил широкую популярность, понимание его — не только текстуальное, но и идейно-художественное — оставалось читателю не под силу, а в литературе он отражался лишь теми сторонами, в которых — порой без достаточных оснований — улавливали тона, созвучные современности.

И все же выводы наши не будут полными, пока мы не рассмотрим еще один аспект вопроса. Сторонники позднего происхождения «Слова» могут, логически говоря, пожертвовать тезисом об отражении в «Слове» элементов эстетики XVIII в., объявив памятник стилизацией под древнерусский текст, нарочитым воспроизведением чуждого художественного сознания. Лингвисты и историки давно уже отрицательно ответили на вопрос о том, могла ли научная мысль конца XVIII в. обеспечить предполагаемого автора всеми необходимыми для этого сведениями. Рассмотрение этого — уже решенного — вопроса не входит в наши задачи. Но для нас представляет бесспорный интерес изучение стилизации как литературного явления и то, какие выводы подобные штудии могут дать для прояснения нашей основной проблемы.

Всякая стилизация, даже литературная подделка, связана не только с этическими или профессионально-техническими вопросами — она влечет за собой целую цепь чисто литературоведческих вопросов и в первую очередь — основной: о восприятии искусства одной эпохи глазами другой.

Сама идея подделки — не как узко техническая задача фабрикации подложного документа (в духе известных опытов А. И. Бардина), а как деятельность с целью воспроизвести дух и художественную систему гипотетически восстанавливаемого или умозрительно конструируемого памятника прошлого — может возникнуть лишь на определенной стадии литературного развития. Такая задача не может возникнуть в эпоху, когда еще не родилось, хотя бы в самой наивной форме, представление об истории, сменяемости эпох и духа времени. Пока старина презрительно третируется как время беспросветного варварства, порождаемые ею литературные произведения могут лишь рассматриваться как памятники заблуждений человеческого ума, а не в качестве самостоятельных художественных систем, имеющих не меньшую ценность, чем привычные формы современного искусства. Таким образом, появление подделки, в этом смысле слова, — свидетельство формирования исторического мышления. Подделка порождается определенной эпохой и входит в литературное развитие своего времени как активное выражение литературных вкусов эпохи. С другой стороны, в отличие от непосредственно художественных созданий, подделка выражает теоретико-эстетические воззрения своего создателя в прямой и непосредственной форме. Она рождается как взаимодействие двух систем художественного мышления — эпохи воспроизводимой и эпохи создания — и зависит от научной вооруженности фальсификатора, т. е. в конечном итоге от уровня науки его времени.

Посмотрим, что же представляет собой подделка памятника древнерусской литературы, сфабрикованная на рубеже двух веков — XVIII и XIX. Остановимся на одном, но ярком примере. Для нас особенно интересно то, что пример этот относится ко времени непосредственно после обнаружения «Слова», так что фальсификатор мог в данном случае учитывать опыт этого памятника. Это показывает нам, как он осмыслил механизм воспроизведения стиля, близкого к стилю «Слова о полку Игореве». Речь идет о сочинениях А. И. Сулакадзева. В исследовательской литературе за Сулакадзевым установилась печальная слава человека невежественного и обманщика. Действительно, если рассматривать Сулакадзева в ряду исследователей древней русской письменности, деятельность его ничего, кроме раздражения, вызвать не может. Если можно было бы говорить о каком-либо воздействии писаний Сулакадзева на развитие научной мысли в России, то его следовало бы оценить отрицательно. С этой точки зрения его деятельность не представляет никакого интереса. Однако вопрос предстанет несколько в ином свете, если рассматривать сочинения Сулакадзева как литературные памятники, стилизации. При таком подходе они позволят судить о том, какой могла быть в литературном отношении выполненная в конце XVIII — начале XIX в. подделка неизвестного памятника древнейшей русской письменности. Здесь будет все показательно: и представление о стиле и направленности произведения, и научный уровень выполнения, поскольку ни одного из известных нам наперечет лиц, обладавших навыками научной критики текста, подозревать в фабрикации «Слова» невозможно (насколько нам известно, таких попыток и не делалось), а в обширной семье любителей древности тех лет Сулакадзев принадлежал к числу осведомленнейших. Он был начитан в древних текстах, имел некие навыки обращения с ними и с жадностью и некритичностью дилетанта следил за выходящей научной литературой. Специально изучавший круг научных интересов Сулакадзева М. Н. Сперанский пишет: «Он принадлежал к числу коллекционеров-собирателей старины и редкостей». Приписки его, деланные на полях различных рукописей, «содержат большею частью библиографические справки начитанного Сулакадзева, его „ученые заметки“, иногда дополнения к старинному тексту». Далее М. Н. Сперанский отмечает, что интересы Сулакадзева «вращались преимущественно около отдаленной старины, не исключительно русской; чем эта старина была глубже, тем более она привлекала его. Начитанность же Сулакадзева в этой области, судя по библиографическим его ссылкам, несомненно была значительна, хотя, кажется, очень не систематична. Он усердно следил и читал все, что в области истории и археологии ему попадалось»1. К этому можно добавить, что Сулакадзев владел древними и новыми европейскими языками и кругозор его не ограничивался только русской научной литературой. Сверх того, он был близок к литературным кругам своего времени, особенно к державинской группе, захваченной в тот период интересом к старине и народности. Отсюда на него явно повеяло общеевропейской предромантической струей. Таким образом, перед нами — яркий представитель именно того круга лиц, из среды которых мог бы выйти в конце XVIII в. поддельный памятник, претендующий на значение древнерусского эпоса.

Однако сравнение фабрикаций Сулакадзева со «Словом» затруднено было до сих пор тем обстоятельством, что тексты этих сочинений бесследно исчезли. Кроме двух коротких отрывков (одного из так называемого «Гимна Бояна», а другого из «Ответов новгородских жрецов»), опубликованных Державиным в «Чтениях в Беседе любителей русского слова» (1812, кн. 6), в руках у исследователей не имелось ни одного текста. М. Н. Сперанский вынужден был констатировать: «В нашем распоряжении нет ни одной подделки в том виде, в каком она вышла из рук Сулакадзева»2. В настоящее время этот пробел заполнен. В архиве Г. Р. Державина нам удалось обнаружить писанную рукой Сулакадзева рукопись: «Описание и изображение двух оригинальных древних рукописей, находящихся в С. П. бурге в библиотеке Сулакадзева». Рукопись, видимо, сохранилась только частично: она представляет копию одного произведения — «Гимна Бояна». Второе (видимо, это были «Ответы жрецов») не сохранилось. Хотя перед нами и не оригинал, который тут же Сулакадзев описывает следующим образом: «Рукопись свитком на пергамине, писана вся красными чернилами, буквы рунические и самые древние греческие»3, но в данном случае мы имеем все основания считать рукопись достаточно авторитетным источником: это беловой автограф, написанный самим фальсификатором даже с соблюдением внешних особенностей «оригинала». Рукопись занимает пять страниц большого формата, разделенных на два столбца, из которых левый заполнен «руническими письменами» (к ним мы еще вернемся), а правый представляет выполненный тем же Сулакадзевым «подстрочный перевод». Расшифровки «рун» текст не содержит. Обратимся сначала к «переводу», ибо именно он, а не заумный «оригинал», должен был, видимо, по мнению Сулакадзева, довести до сознания современников содержание «новооткрытых» текстов. Приведем перевод4:


1 М. Н. Сперанский. Русские подделки рукописей в начале XIX века (Бардин и Сулакадзев). — ПИ, т. V. Изд. АН СССР, М., 1956, стр. 63—64.
2 Там же, стр. 67—68.
3 Рукописное собрание ГПБ, Архив Г. Р. Державина, № 39, л. 172.
4 Там же, лл. 172—174.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16-17-18-19-20-21-22-23-24-25-26-27




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".