Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

 

Владимир Набоков - комментатор «Слова о полку Игореве». Страница 3


1-2-3-4-5-6

Если же отвлечься от этих, говоря словами самого Набокова, «тайных тем в явной судьбе», то сама по себе первая часть предисловия представляет собою лаконичное по форме и блестящее по стилю изложение сути вопроса, который, как правило, бывает затемнен в обширных научных трудах, ему посвященных. В этом смысле набоковский очерк можно сравнивать лишь с известной статьей Пушкина конца 1836 года, оставшейся незавершенной и печатающейся под названием «Песнь о полку Игореве». 3 декабря 1836 года Александр Иванович Тургенев сообщал брату Николаю по поводу этого труда, что Пушкин «хочет сделать критическое издание вроде Шлецерова Нестора и показать ошибки в толках Шишкова и других переводчиков и толкователей»1. В бумагах Пушкина сохранился с его многочисленными замечаниями и поправками рукописный перевод «Слова» на современный русский язык, сделанный В. А. Жуковским2. Следы такого же критического чтения несет и экземпляр перевода «Слова», выпущенного в 1833 году А. Ф. Вельтманом. Набокову, когда он взял на себя труд исполнить то, что не успел выполнить Пушкин, пришлось иметь дело со значительно большим числом переводов, но зато памятник был уже всесторонне исследован. Тем не менее, для Набокова осталось еще свободное поле для деятельности. Признавая наличие удовлетворительных переводов «Слова» на современный русский язык, Набоков ставит перед собою задачу довести этот памятник до англоязычного читателя, пожертвовав этому время, которое мог бы отдать оригинальному творчеству.

Вторая и самая обширная часть набоковского «Предисловия» посвящена композиции, структуре «Слова» и ее стилевым особенностям, т. е. именно тому, в чем Набоков был совершенным мастером. «Ощущение волшебства», «искусство перехода от одной темы к другой», «тончайшее равновесие частей», «элементы внутреннего единства» и другие особенности текста, обусловившие высоту художественного исполнения «Слова», отмечает Набоков в своем критическом разборе, более сбивающемся на дифирамбическую песнь неведомому автору, — жанр, который вовсе не характерен для Набокова. «Слово», таким образом, оказывается исключением из правила, единственным памятником русской словесности, в отношении которого у него не находится ни единого высказывания против. «Задонщина» в подобной системе координат определяется Набоковым как «вульгарное подражание "Слову", состряпанное в ознаменование великой победы над монголо-татарами». Так Набоков выражает свое отношение к давнему спору о взаимоотношении этих двух памятников.

Третья часть «Предисловия» посвящена важнейшей проблеме — подлинности «Слова», в отношении которого чуткий стилист Набоков занимает пушкинскую позицию, проводя мысль о том, что никто в России конца XVIII века не мог создать подобной мистификации. В набоковских доводах явственно слышится голос Пушкина, писавшего: «Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока. Вальполь не вдался в обман, когда Чаттертон прислал ему стихотворение старого монаха Rowley. Джонсон тотчас уличил Макферсона. Но ни Карамзин, ни Ермолаев, ни А. X. Востоков, ни Ходаковский никогда не усумнились в подлинности "Песни о полку Игореве". Великий скептик Шлецер, не видав "Песни о полку Игореве", сомневался в ее подлинности, но, прочитав, объявил решительно, что он полагает ее подлинно древним произведением и не почел даже за нужное приводить тому доказательства; так очевидна казалась ему истина». «Других доказательств нет, как слова самого песнотворца», — замечает Пушкин и продолжает: «Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но Карамзин не поэт. Державин? но Державин не знал и русского языка, не только языка "Песни о полку Игореве"»3. Сравним эти высказывания Пушкина с тем, что утверждает Набоков: «Соображения исторической перспективы не позволяют считать, что Песнь была сочинена около 1790 года каким-то безымянным поэтом, одаренным гениальностью, превосходящей по самобытности и силе дарования единственного крупного поэта того времени (Державина) и обладающим такими детальными знаниями по истории Киевской Руси, какими в то время никто не обладал». В подкрепление своей позиции Набоков дает и собственный довод, довод писателя, творившего равно гениально на русском и английском языках, утверждая, что в России XVIII века, знавшей английскую поэзию только во французских переложениях, русский фальсификатор не мог бы передать особых примет «оссианов-ского стиля», примеры которого приводит Набоков.

В уже упомянутых «Заметках переводчика» Набоков, комментируя пушкинское выражение «Жатва поколений» (Гл. вторая, XXXVIII строфа «Евгения Онегина»), замечает: «Если не знать, что эта формула не что иное, как затасканная псевдоклассическая метафора французской риторики, moisson, moisson funebre, la mort qui moissone4, то можно написать целый трактат о частом появлении этого образа у русских поэтов. Чижевский, по каким-то соображениям сопоставивший эту несчастную «жатву» с земледельческими образами в... "Слове о Полку Игореве" оказал медвежью услугу и так небезупречной подлинности этого замечательного произведения»5.

Только в художественном варианте, в своих романах, Набоков позволил себе (точнее, своим героям-повествователям) шутки по поводу происхождения «Слова», отразив, тем самым, споры вокруг него. Так, в романе «Бледное пламя» («Pale Fire», 1962), писавшемся параллельно с подготовкой к изданию «Слова», в примечании к 680—681 строкам поэмы Шейда («(То был год бурь), шпионил неприкрыто / Угрюмый росс») пишет: «В детские мои годы Россия была в большом почете при земблянском Дворе, но то была иная Россия — Россия, ненавидевшая тиранов и обывателей, несправедливость и жестокость, Россия благородных людей с либеральными устремлениями. Следует добавить, что Карл Возлюбленный мог похвастать толикой русской крови. В средние века двое его пращуров женились на новгородских княжнах. Королева Яруга (годы правления 1799—1800), его прапрабабка, была наполовину русская, и большинство историков считает, что единственный отпрыск Яруги, Игорь, — это вовсе не сын Урана Последнего (годы правления 1798—1799), но плод ее любовной связи с русским авантюристом Ходынским, ее goliart'oм (придворным шутом) и даровитым поэтом, — говорят, это он сочинил на досуге известную русскую chanson de geste6, обыкновенно приписываемую безымянному барду двенадцатого столетия»7. Весь комментарий, заключительной частью которого является процитированный абзац, настоян на перекличках со «Словом». Имя королевы Яруги производно от слова «яруга» (глубокая водороина, также — ключ, источник), например в «Слове»: «Притопта [Святослав] холмы и яруги». Королева Яруга утонула в год издания «Слова». Фраза из этого издания «Рек Боян и ходы на» реконструируется как «Рек Боян и Ходына», откуда делается вывод, что автора «Слова» звали Ходына. В Указателе к поэме Кинбот отмечает: «Ходынский, русский авантюрист, ум. 1800; известен также под кличкой Ходына, 680; обосновался в Зембле в 1789—1800 гг.; автор известной пастиши и любовник принцессы (затем королевы) Яруги, матери Игоря II, бабушки Тургуса»8. Он собрал в 1798 г. земблянские варианты «kongs-skugg-sio» («Зерцало короля»), анонимного шедевра XII столетия. Упоминание Кинботом, что большинство историков считает Ходын-ского отцом Игоря II, можно трактовать так, что ни разу не упомянутый Игорь I — это и есть «сочинение» Ходынского. То, что Ходынский назван «goliart» (графически близкое общеизвестному «гольярд» («goli-ard»), т. е. поэт-школяр в средневековой Франции), акцентирует внимание на роли Ходынского как создателя якобы древней рукописи.

Позднее в своем последнем романе «Смотри на арлекинов!» («Look at the Harlequins!») Набоков позволит себе еще раз пошутить по поводу подобного мистификатора, дав ему имя Державина, отчество Петрович (Петр — камень) и фамилию Каменев (вспомним фамилию Бантыша-Каменского, одного из издателей «Слова»): «В лето Господне 1798-ое слыхивали, как Гаврила Петрович Каменев, молодой даровитый поэт, хихикает, сочиняя свою оссианистическую пастишь "Слово о полку Игореве"»9. А. М. Люксембург, не поняв смысла этой контаминаци-онной игры с именами, пишет в своем комментарии о действительно существовавшем поэте с этой фамилией, именем и отчеством: «Поэт Г. П. Каменев (1772—1803), купец по происхождению, родился и жил в Казани и лишь изредка наезжал в Москву, где познакомился с Карамзиным и другими литературными знаменитостями. Пушкин считал его первым русским романтиком. Кандидатура его в качестве возможного автора "Слова о полку Игореве" никогда не обсуждалась»10.


1 П. Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. Исследования и материалы. Изд. 3-е. М.; Л.,1928. С. 278.
2 Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л., 1935. С. 127-149,217-220.
3 А. С. Пушкин. (Песнь о полку Игореве) // А. С. Пушкин. Полное собра¬ние сочинений. Т. I-XVI. Изд. АН СССР, 1937-1949. Т. XII. С. 147— 148. В дальнейшем Пушкин цитируется по этому изданию.
4 Жатва, жатва смерти, смерть-жница (фр.).
5 В. Набоков. Заметки переводчика... С. 133.
6 Героическая поэма (фр.).
7 В. В. Набоков. Бледное пламя // Владимир Набоков. Собрание сочинений американского периода в пяти томах. СПб., 1997. Т. III. С. 488.
8 В. В. Набоков. Бледное пламя // Владимир Набоков. Собрание сочинений американского периода в пяти томах. СПб., 1997. Т. III. С. 545.
9 В. В. Набоков. Смотри на арлекинов! / Пер. с английского С. Ильина // Владимир Набоков. Собрание сочинений американского периода в пяти томах. СПб., 1999. Т. V. С. 307.
10 В. В. Набоков. Смотри на арлекинов! / Пер. с английского С. Ильина // Владимир Набоков. Собрание сочинений американского периода в пяти томах. СПб., 1999. Т. V. С. 657.

1-2-3-4-5-6




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".