Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

 

Предисловие. Страница 4


1-2-3-4-5-6

Структура песни демонстрирует тончайшую сбалансированность частей, что свидетельствует о выверенном художественном исполнении

и исключает возможность постепенного нагромождения необработанных эпизодов, столь характерного для фольклора. Это яркое сочинение одного человека, а не беспорядочные народные напевы. От поразительного вступления, где неотступная тень Бояна используется нашим бардом для зачина собственного повествования, до заключительной части, в которой вновь воскрешается его образ, дабы обозначить счастливый конец, прослеживается постоянная взаимосвязь тем и их перекличка. Все произведение четко подразделяется на пять частей: 1. Вступление (ст. 1-75/1-70); 2. Повествование (ст. 76-308/ 71—390); 3. Заклинание (ст. 309-589/391-730); 4. Освобождение (ст. 590-671/731-830); 5. Эпилог (ст. 672-695/831-860). Во второй части речь Всеволода, обращенная к брату перед началом их похода (ст. 76—96/71—90), перекликается с описанием поведения Всеволода на поле битвы (ст. 181 — 193/211—230). Светлое солнце, затмение которого описывается в строках 35—55/91—110, когда Игорь обращается к дружине перед выступлением в поход, позже встает в кровавом величии над полем брани (ст. 157—158/181 — 183), к нему же несется плач Ефросиньи с городской стены (ст. 584—589/722—730), и оно же, наконец, льет веселый и ласковый свет на возвращающегося домой Игоря (ст. 679/841). В другой искусной композиции, составленной из великолепно выверенных эпизодов, ветры, веющие стрелами на Игоря во второй части (ст. 170—171/197—199), заговариваются Ефросиньей в третьей (ст. 563—571/699—708) и в ответ на ее мольбу поднимают бурю, дабы отвлечь неприятеля (ст. 590—591/731—732) и помочь освобождению героя. Ощущению внутреннего согласия и единства «Слова» особенно способствует широкое использование темы рек, из коих ведущая роль отводится Дону Великому. Желание Игоря увидеть его (ст. 46-47/100), испить шлемом Дону (ст. 55/110), выраженное в стилистически безупречном рефрене в начале первой части, повторяется с аналогичной интонацией в строках 156/180 и 168/190 при описании начала великой битвы, когда нам кажется, что рокочущий, грозный Дон принимает сторону половцев. На протяжении всей песни река эта упоминается неоднократно как в контексте ужаса и несчастья (ст. 115/131, 168/194,176/205, 252/309, 600/741), так и страстной мечты (ст. 46-47/100, 55/110, 330/416, 400/503, 458/567), а подтема «шелома» повторяется в строках 330/416 и 400/503. Так и не предстанет пред Игорем, подобное миражу, видение синего Дона (два столетия спустя его мечта осуществится в «Задонщине», вульгарном подражании «Слову», состряпанном в ознаменование великой победы над монголо-татарами), но в идеальном композиционном ходе художник заменяет Дон его притоком, «малым» Доном, речкой Донец, с которой, как с живым существом, в части «Освобождение» князь ведет великолепно исполненный разговор (ст. 623—638/771—802), противопоставляя добрый Донец гораздо менее дружелюбной речке Стугне в отрывке

(ст. 639—648/791—802), разрешающемся последним отголоском опасности и несчастья. Слова благодарности Игоря «малому» Дону искусно дублируются мольбой его жены, обращенной к Днепру (ст. 574—581/711—719): великая киевская река словно передает свою силу заступничества и помощи степной речушке, а воспоминания Игоря о плаче другой, куда более несчастной женщины на берегах Днепра являют собою необходимый элемент риторической гармонии в заключительной части всего отрывка, уравновешивающего то первое обращение Ефросиньи к этой реке. Наконец, есть еще и река Каяла, у вод которой разразилась ужасная битва. Название это, повторяемое с символическими аллюзиями, неотступно преследует читателя по ходу всего повествования (ст. 167/194, 208/251, 240/292, 302/380, 343/431, 558/694).

Разнообразные животные, напоминающие стилизованную фауну многоцветных ковров с орнаментом из дивных растений по краям, играют в структуре песни двойную роль. Они придают событиям штрихи местного колорита, участвуя вместе с тем в развертывании общей темы волшебства, пророчеств и заклинаний, темы, предполагающей исключительную свободу мысли и отличающей эту языческую поэму от мертвенных и строгих сочинений обыденного христианского благочестия, какие в то время начали доминировать в литературе, иссушая ее. Надо отметить, что тут вновь различные проявления одной темы образуют изящнейшую композицию перекликающихся голосов, в которой гулко отдается каждый шаг и каждое эхо звучит под новым сводом. Так, красочные обитатели степей, выступающие посланцами рока и союзниками половцев, возбужденные солнечным затмением (ст. 99-110/115-126, 116-121/132-139) или терзающие тела убитых (ст. 216-219/263-266, 488-490/602-604) или упивающиеся разыгравшейся трагедией (ст. 321—322/406—407, 335— 348/422—443), заменяются или находят в многоголосии произведения ответные антифоновые отклики, принадлежащие тем птицам, что действуют на стороне русских (ст. 636—638/787—790, 651 —657/806— 813), помогая речным богам, заклинаемым Ефросиньей, или, как, например, соловьи, олицетворяя Бояна.

Цветы и деревья, привнося тему женского начала, никнут к земле и, подобно своеобразному хору, сочувствуют бедам русских. Кроме аллюзии в строке 455/562, формула их соучастия проходит рефреном в строках 245-246/299-301 и снова в 647-648/801-802: она возникает во время счастливого возвращения Игоря домой, когда князь, очевидно, не может испытывать ничего, кроме буйной радости, но где, в качестве художественного приема, этот трогательный рефрен образует необходимую для поэтической симметрии опору теме меланхолии, аркой перекинутой через все произведение. Меланхолия эта теперь относится к воспоминаниям о давно умершем князе и таким образом выделяет в ярком противопоставлении среди светотени прибрежных ив счастливую судьбу спасшегося героя.

Всепроникающее ощущение волшебства, так живо переданное флорой и фауной, дивом и сказочными утками, ветрами и водами, зорями и громами, вводится через описание магии Бояна (особенно в строках 8—12/11—18 и 24—26/35—38) и иллюстрируется нашим бардом в ряде тематических вставок: затмение (ст. 35—55, 97—103/91 — 119), следующая за ним зловещая буря (ст. 116—121/132—139 и 157-168/ 181—190), явление Анти-девы1 (ст. 250—253/306—310), сон князя киевского (ст. 309—324/391—410), колдовство Всеслава (ст. 523—554/ 651—690), плач Ефросиньи (ст. 555—607/691—750) и бегство Игоря (особенно в ст. 590-592/731-733, 608-614/751-760, 629-635/781-790, 648-652/806-810).

Среди прочих особенностей авторского стиля внимательный читатель отметит искусство перехода от одной темы к другой и умение подготовить читателя к последующим событиям. Так, прерывая театральной «репликой в сторону» описание битвы, начинающееся словами «Яръ туре Всеволоде» (ст. 181 — 193/211—230), наш бард предвосхищает центральную, политически значимую часть «Слова» (великолепный пассаж ст. 396—553/497—686, где вспоминаются старые междоусобицы и звучит призыв к тогдашним князьям помочь Игорю) и тем самым затевает первое отступление в строке 194/231: «Были вЪчи Трояни» (что, по сути, есть отголосок обращения к Бояну в строках 56—62/51—60), длящееся вплоть до строки 270, после чего мы вновь возвращаемся на поле брани у реки Каялы. В этом длинном отступлении вспоминаются усобицы Олега Гориславича (ст. 196—200/ 233-238), смерть Бориса Вячеславича (ст. 204-207/245-250) и смерть Изяслава I (ст. 208—210/251—254), а образ раздираемой враждой Руси (ст. 211—220/255—268) проецируется отсюда в другую часть «Слова» (ст. 254—280/311—350), содержащую горестный плач по поводу поражения Игоря. Переход от темы поражения к недавним победам Святослава III ведет к величественной сцене в Киеве, а разнообразные упоминания Олега, Вячеслава и Изяслава, живописные по образности и драматические по звучанию, уже приготовили наше зрение и слух к блистательным кратким зарисовкам князей, сзываемых на помощь нашему князю: Ярослава Черниговского (ст. 369—383/466—478), Всеволода Суздальского (ст. 396—406/497-510), братьев Рюрика и Давыда (ст. 407-418/511-522), Ярослава Галицкого (ст. 419-436/523-541), Романа, позднее Галицкого, и его брата Мстислава (ст. 437—452/ 542—559), а также братьев последнего, Ингваря и Всеволода (ст. 461 — 473/571—582), после чего историческое воспоминание о недавней смерти Изяслава, сына Василькова (ст. 479-494/591-610), ведет к восхитительному описанию колдовства и бедствий Всеслава, деда Изяслава (ст. 509-545/631-678).


1 Так Набоков называет Деву-обиду.

1-2-3-4-5-6




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".