Аудиокнига 'Слово о полку Игореве'

 

Изучение «Слова о полку Игореве» в Соединенных Штатах Америки. Страница 3


1-2-3-4-5

Нетрудно восстановить две традиционные формулы, искалеченные при переписке, — погребальную «нести сани» и боевую «даяти раны»: графическое сходство усугубляет вероятность замены полнозначного текста 99 «сани, и несоша я» невнятицей «саню, и не сошлю» или привычного оборота «дая раны» невразумительным сочетанием 56 «кая раны». Естественны такие недосмотры писца, как смешение приставок в 51 «отступиша» вм. «оступиша» или принятие слога «во» с недописанным «о» за приставку «вс-» («въс-», согласно орфографии писца) в 31 «въсрожать».

В немногих случаях приходится довольствоваться более или менее правдоподобной догадкой. Вместо невозможного 130 «меча времены» чешские переводчики И. Юнгман и В. Ганка предложили читать «меча бремены», но эта конъектура не находит себе опоры в семантике церковно-славянского «бремя» и русского «беремя», тогда как «метати камены» — ходовая воинская формула: соответствующий церковно-славянский перфективный оборот — «врещи камены», и не исключена возможность, что «времены»— контаминация обоих этих слов. Фраза 112 о нечестном пролитии поганой крови как предпосылке Игорева поражения звучит загадочно вопреки потугам комментаторов. В Ипатьевской летописи Игорь объясняет свое крушение небесным возмездием за бесчестное пролитие христианской крови; если тот же мотив выступал и в «Слове», переписчик, недоумевая, какую «кровь праведную» проливал отважный противник половцев, мог заменить ее «кровью поганою».

Наряду с единичными примерами метатезы букв (98 «босуви» вм. «бусови») в рукописи замечены случаи перестановки слов (61) и словосочетаний (103—105 и может быть 4—6).

Но критика текста «Слова», конечно, не сводится к правке мусин-пушкинского издания и сгоревшей мусин-пушкинской рукописи. Словарные и фразеологические единицы памятника и все его морфологические и синтаксические формы настоятельно требовали точной интерпретации. Их традиционный перевод «на употребляемое ныне наречие» во многих случаях существенно расходится с нашими нынешними познаниями в исторической лексике и грамматике русского языка.

Словарный и морфологический состав памятника окончательно выясняется. Мнимые hapax’ы «Слова» один за другим обнаруживаются в других документах. Так, 196 «чаица» встретилась нам в нижненемецком учебнике русского языка, написанном в Пскове на пороге XVII в.: близкую параллель к употреблению императива 30 «рци», в значении «точнее говоря», «точно» дает древний азбучный акростих: «Пилату мя пр?дасте, рьц?тя безаконикомь». Надежные сведения по древнерусской морфологии, которыми в настоящее время располагает наука, должны положить конец сомнениям и пререканиям вокруг таких исправных примеров аориста в «Слове», как 12 «съпала» и 34 «запала» от «палати», 183 «съпряже» от «съпрячи» (глагола сродного и однозначного с формой «съпряжити»), 197 «ростьре» от «ростерети», 136 «утьрпе» — первичное образование от «утьрпнути» и 6 «истягну» — вторичное образование от «истягнути». Из инвентаризации форм вытекает дальнейшая задача — настоятельная необходимость различить и определить их значения, в частности семантическую нагрузку разнообразных глагольных категорий, присущих языку этого и других литературных произведений Киевской Руси. Так, например, нередкий в «Слове» аорист глаголов несовершенного вида давал повод к недоразумениям, пока не было понято его основное значение — полное развитие действия.

Ничто не противоречит задачам герменевтики более, чем механически буквальный, дословный перевод. Для передачи грамматических средств древнерусского языка нередко приходится в современной речи прибегать к средствам лексическим. Некоторые слова памятника точнее всего переводятся словосочетаниями (12 «похоть» — «пылкое или страстное желание») и обратно — прежнему словосочетанию может в нашем языке соответствовать одно слово (99 «дебрьски сани» — «дровни»).

В интерпретации и переводе «Слова» наш семинарий особенно стремился положить конец ходовым отождествлениям древних синтаксических, морфологических и словарных единиц с современными русскими формами и словами, внешне одинаковыми, но несходными по значению. Например, сохраняя порядок слов подлинника, переводчик тем самым может исказить текст, потому что место слов в некоторых сочетаниях значительно изменило свою функцию. В современном русском языке по сравнению с языком XII в. пропуск и наличие номинативной формы личных местоимений в предложении обменялись функциями.

Упустив из виду ретроспективный характер древнерусского перфекта и отождествив эту форму с ее отпрыском — прошедшим временем нынешней русской речи, интерпретаторы, естественно, не приметили, что в «Слове» Боян представлен воистину вещим песнотворцем, предвосхищавшим события в своих «припевках», и в результате этого пробела датировка его легендарной деятельности вызвала непреодолимые трудности, приводившие в недоумение уже первых издателей «Слова». Точно так же непонятными казались слова 152 «б?ше насиліе... на седмомь в?ц?», поскольку забывалось, что в древнерусском языке «век» означал не столетие, а тысячелетие.

Глубокая связь «Слова» с византийской письменностью, подмеченная Всеволодом Миллером и А. Н. Веселовским, требовала новых разысканий (см. VIIIл, X, XXI). Согласно византийской эсхатологической литературе, которую на славянском востоке усердно переводили и цитировали, «седьмой век», т. е. седьмое тысячелетие с сотворения мира, воспринимался как эпоха небывалых насилий и катастроф, за которой наступит светопреставление. Особенно пугало книжников седьмое столетие седьмого тысячелетия, «седморичное седмовремя», и на его пороге — в 6600—6604 гг. (1092—1096) — «Повесть временных лет» полна эсхатологических намеков, летописец широко цитирует и парафразирует «Откровение» Мефодия Патарского и сквозь призму этих пророчеств воспринимает злободневные бедствия. Поход Игоря в 6693 (1185) г., т. е. за семь лет до конца седьмого столетия, вторично вызывает реминисценции из Мефодия как в рассказе, вошедшем в Ипатьевскую летопись, так и в «Слове». Символика «Откровения» и других эсхатологических писаний воспроизведена в «Слове» и, в частности, дает ключ к его образам пустыни, покрывшей силу (75), девы Обиды и плеска лебяжьих крыльев, пробудившего смуту (76) и вслед за смутой победоносные набеги поганых (77—78). Как сложен литературный фон «Слова», свидетельствует, например, греческая фраза заглавного героя в одной из версий Александрии: «То, что здесь, и то, что там, все мое», повторенная почти дословно в том же пассаже «Слова» (77)1.

Экзегеза приступа к «Слову» в свою очередь выигрывает от сопоставления с двумя прологами — одним к Хронике Манассии и другим к Троянской повести, вставленной в ту же Хронику. Наиболее тесно начальные строки «Слова» примыкают ко второму прологу: повторены все его мотивы, и место волшебного Гомера занято вещим Бояном.


1 9 H. Gregoire. La Geste du Prince Igor. — Bulletin de la classe morale et politique de l’Academie Royale de Belgique, 1948, стр. 150 и сл.

1-2-3-4-5




 

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Сайт о произведении "Слово о полку Игореве".