Не ладно ли нам было б, братья,
начать старыми словами ратных повестей
о полку Игореве, Игоря Святославича?
Начаться же той песне по былинам сего времени,
а не по замышлению Боянову.
Боян же вещий, если кому хотел песнь творить,
то растекался мыслью по древу,
серым волком по земле,
сизым орлом в подоблачьи.
Памятуя, пел давних времен усобицы:
тогда пускал он десять соколов на стаю лебедей;
какую (сокол) настигал —
та первой песнь запевала
старому Ярославу,
храброму Мстиславу, что зарезал Редедю перед полками касожскими,
красному Роману Святославичу.
Боян же, братья, не десять соколов на стаю лебедей пускал,
но свои вещие персты на живые струны возлагал;
они же сами князьям славу рокотали.

Начнем же, братья, повесть сию
от старого Владимира до нынешнего Игоря,
что опоясал ум крепостью своею
и поощрил сердце свое мужеством;

исполнившись ратного духа,
навел свои храбрые полки на землю Половецкую
за землю Русскую.

Тогда Игорь взглянул на светлое солнце
и увидел от него тьмою всё свое войско прикрытым.
И сказал Игорь дружине своей:
«Братья и дружина!
Лучше убитым быть, нежели полоненным быть;
а сядем, братья, на своих борзых коней
да посмотрим синего Дону!»
Вспала князю на ум охота,
и знамение жажда ему заслонила —
испытать Дону великого.
«Хочу же, — сказал, — копье преломить в конце поля Половецкого;
с вами, русичи, хочу голову сложить
либо испить шеломом Дону!»

О Боян, соловей старого времени!
Если б ты о тех боях пророкотал,
скача, соловей, по мысленну древу,
летая умом в подоблачьи,
свивая славу вокруг этого времени!
Рыща тропой Трояновой, через поля на горы,
петь было бы песнь Игореву, того (Трояна) внуку:
«Не буря соколов занесла за поля широкие,
(не) галочьи стаи бегут к Дону великому».